Ч-юдо

Дело было в одно жаркое лето, когда дети были детьми и вели свои игры за пределами дома. Прятались от знойного марева в густой тени сада, поглядывали на пыльную дорогу, что стелилась мимо дома через поля, гадали, отчего над ней дрожит воздух?
А в доме, в его сухой прохладе властвовала пра. «От старости» у неё поселилась немощь в ногах. Ходила она тяжело, почти уж и не бывала на улице. Зато нрав её был крутой. «Всяк сверчок знай свой шесток!» — отвечала она любимым присловьем почти на любую просьбу. И младшие, и старшие знали твёрдо: после него молчи да не спорь, а не то получишь подзатыльник тяжёлой натруженной рукой. Или ложкой по лбу, если дело за столом.
Выпроваживая ватагу из дома по утрам, пра каждый раз повторяла: «Со двора ни на шаг!». Младшие послушно играли в прятки, затевали возню под деревьями, катались по выжженной траве, а старшие нет-нет — да и сбегáли, потихоньку, на чуть-чуть, только бы пра не заметила. Они говорили: если по дороге пройти совсем немного, сбоку будут деревья, а за ними — озеро, и в нём можно купаться.
Раз, пробираясь по дороге обратно, встретили дядьку. Напугались: выдаст ведь! Он ничего, их отчитал, а дома молчок, пра не сказал ни слова. А другой раз за ними увязался старший из младших, белобрысый загорелый дочерна пацанёнок лет семи. На него цыкнули, отправили восвояси. Он только сделал вид, что послушался, а сам канавами да кустами выследил старших, приметил, где купальное место. А на ночь попросился спать на веранде: в доме, мол, душно.
«Комары заедят — я на тебя сметану переводить не буду», — разрешила пра. Насилу дождался, когда взойдёт луна, а в доме всё стихнет. Тихонько встал, натянул портки и, стараясь не ступать по скрипучим половицам, выбрался на побелевшее от лунного света крыльцо.
Дорога пряталась в тенях, а с поля наползал туман.
Как был босиком, пацанёнок припустил по мокрой траве, по холодной дорожной пыли до самого озера. Прибежал — а его и нету. Укрыто туманом, спрятано, и только плеск воды отдаётся со всех сторон. «Никак рыба плещет! Поймать бы!». Потоптался у кромки, потрогал пяткой тёплую воду, и тут плеснуло совсем рядом, проплыл мимо гладкий мокрый бок. Пацанёнок так и застыл: «Эх, не взял с собой уду». Постоял ещё да и пошёл обратно.
Следующим днём он всё думал, как бы вытащить из сарая дедову удочку. Уж больно там скрипучая дверь! Но улучил момент, когда дома галдели взрослые, а пра накрывала на стол, пробрался к сараю, скользнул внутрь, подхватил удилище и припрятал в малине у забора.
Ночью выбрался на двор, отыскал в кустах уду и знакомой дорогой через туман прибежал к озеру. А там опять плескало, и мелкие волны набегали на бережок. Подвернул штанины, скатал из припасённого с ужина мякиша шарик побольше, послюнил, насадил на крючок да и закинул. Булькнуло грузило, и тут же удочку с силой рвануло из рук. Кинулся было за ней, оскользнулся на неверном илистом дне и отшагнул назад, на берег. Упустил!
Пацанёнок всё выглядывал удочку, а заодно ждал — не плеснёт ли снова, не покажется ли гладкий бок? Было тихо, и он, осмелев, решил зайти в озеро по колено: вдруг удастся схватить добычу голыми руками? Он осторожно ощупывал ногами илистое дно, когда совсем рядом с ним качнулась вода. Охотничий азарт смыло холодным плеском, в два скачка пацанёнок выбрался на бережок и бегом добрался до дома.
Днём пра решила прибрать постели, прожарить на солнце подушки, проветрить одеяла. Не успели младшие сыграть и три кона в прятки, как она показалась на крыльце и подозвала пацанёнка.
— Ты куда, ирод, ходил? — нависла над ним пра, сурово сдвинув брови.
— Я никуда, баушка, я до ветру только, — тоненько залепетал он в ответ.
— А ил на простынь откуда притащил? А ряску?
— Не знаю, баушка, я только до ветру, честно-пречестно!
У пра на такие случаи было испытанное средство: коленями на горох, чтоб освежить память. Часа не прошло, как пацанёнок сдался:
— Я на озеро, баушка, ходил. Там рыбина огромная живёт, я изловить её хотел!
Пра замерла, отставила тесто, грузно оперлась о стол:
— Ты знаешь ли, дурень, что там за рыбина? Нет? А Микитка соседский помнишь, как утоп о прошлом годе? Тоже всё рыбину ловил. А вышло, что рыбина его поймала.
У пацанёнка аж глаза загорелись:
— А что же — щука там?
— Куда щука! Там что похуже. А рыбы в том озере отродясь не водилось. Узнаю, что ещё туда ходил — неделю с гороха не сойдёшь!
На ночь пацанёнка определили к печке, подальше от двери. А на веранде дядька лёг. Когда в доме все заснули, пацанёнок пробрался к двери, да вот беда — дядька ещё не спал.
— Ты куда, малый?
— До ветру, дядь.
— И что не спится тебе? На озеро собрался?
— А не выдашь? — дядька был молодой, добрый, и мальчишечьим затеям обычно не мешал.
— Вместе пошли. Целее будешь.
На улице было хоть и безлунно, но светло. Они ждали на бережку. Гладь долго оставалась ровной, но вот в самой середине вздыбилось, поднялось на поверхность что-то тёмное. У пацанёнка захватило дух:
— Неужто налим?
— Ты гляди, гляди, — шёпотом ответил дядька.
Гладкий бок плеснул ближе, показался у самого бережка. Только был это не бок, а голова — с двумя рыбьими глазами и приплюснутым носом. Плеснуло ещё, и под носом обнаружилась зубастая пасть. А рядом из тёмной глубины поднималась ещё одна голова. И ещё.
— Ну, и пора бы нам, — дядька оттащил от берега онемевшего пацанёнка. — Давай-бывай, чудо-юдо, — кивнул он головам.
Пацанёнок опомнился только на дороге:
— А как же старшие там купаются? Там же это? Чудо-юдо?
— Всему вас учить. Не знаешь разве? Это ж ночной зверь, он днём не страшен.
— Они и не знают?
— Ну! Расскажи вам, и всю ватагу ночью на озере ловить придётся. Меньше знаешь — крепче спишь. Будешь обратно по дому пробираться — смотри, не разбуди пра, а то нам обоим на горохе стоять придётся.
Пра не спалось. В темноте спящего дома она слышала, как пацанёнок прокрался к топчану, как он покрутился, устраиваясь, как засопел, скоро заснув. Тогда пра встала с кровати, прошла через переднюю, ощупью нашла у двери трость. С крыльца спускалась долго, грузно, ступеньки давались тяжело. Ноги не хотели шагать, и к бережку она вышла нескоро.
— Оголодал? Три раза смотри — на четвёртый бери? Не бывать тому!
Головы всплыли чуть поодаль, замерли выжидающе.
— Принесла откуп тебе, а ты верни, что взял.
Пра подняла над головой столовый нож. Протянула левую руку над водой, полоснула лезвием по ладони. Сжала в кулак и держала, пока тёмные капли падали в воду. Головы приблизились, на мелководье стали видны гибкие шеи и округлое мощное тулово. Поочерёдно то одна, то другая, то третья опускались в воду, жадно хлебали и лакали.
— Будет с тебя, — пра скрутила подол в кулаке, сжала ткань, закрывая порез, — малого не трожь.
Как поднялось солнце, пра разбудила старших:
— Дрова заготовлены, вишь? Печь надо растопить, шевелитесь. И к курям сходить, ицы собрать, задать корму.
Старшие глядели недовольно, но указания выполняли. И только пацанёнок, проснувшись, приметил:
— Баушка! Что с рукой у тебя?
— Знай шесток свой, сверчок, не твоего ума дело, — левая рука висела немощной плетью, с трудом поднималась, а пальцы и вовсе не шевелились, — от старости занемогла, будете теперь в доме помогать. Нешто не будешь?
— Буду, баушка, буду!
И пацанёнок помогал. А на озеро больше ни ногой. Ещё днём позже старшие принесли дедову удочку. Лежала, говорят, на бережку. Мякиша на крючке не было — то ли водой смыло, то ли чудо-юдо полакомилось.

Автор: 
Гурьянова Ксения
Дата публикации: 
Вторник, апреля 14, 2020